Почему ты не пишешь?

– Надоело мне с ней. Человек она, конечно, хороший, но тоску на меня нагоняет. …
– Господин Будкин зажрался, – констатировал Служкин. – От такой чудесной девушки отказывается. Доиграется господин Будкин, точно. Имеет терема, а пригреет тюрьма. …
– Руневой в тебя надо было влюбиться, Витус, – сказал он. – Вы бы друг другу идеально подошли.
– Я хоть к кому идеально подойду, – без ложной скромности ответил Служкин. – И отойду так же.

– А в зоопарке динозавры есть?
– Нету. Они вымерли давным-давно.
– А почему они умерли?
– Съели друг друга до последнего.
– А последний?
– Последний сдох от голода, потому что некого больше было есть.
– Папа, а они были злые?
– Да как сказать… – задумался Служкин. – По большей части они были добрые. Некоторые даже слишком. Но добрых съели первыми.

Мужчина идет за мамонтом, женщина поддерживает огонь.

– Если бы я знала, какой ты, ни за что бы замуж не вышла!…
– А какой я? – спокойно поинтересовался Служкин.
– Слова от тебя человеческого не дождешься, одни шутки!…
– Без шутки жить жутко.
– Так у тебя кроме шуточек и нет ничего больше!… Пусто за душой! Ты шуточками только пустоту свою прикрываешь! Ничего тебе, кроме покоя своего, не нужно! Ты эгоист – страшно подумать какой!
– Думать всегда страшно…

– Ты, наверное, хочешь спросить, кто это был?
– Я и так знаю. Брат. Или сантехник.
– И как ты к этому относишься?
– Никак. – Служкин пожал плечами. – Атлет объелся котлет.
– Вообще-то он тебе соперник.
– Победила дружба.

– А по выходным он обычно ловит сачком бабочек, – развил образ Полицейского Служкин.

– Встреча с друзьями – это способ выжить, а не выжрать.

– Витенька, я так рада нашей дружбе, – прошептала она, положив голову Служкину на грудь.
– Это не дружба, – тотчас поправил ее Служкин. – Это несостоявшаяся любовь.

– Одного я терплю, другого люблю, а без третьего жить не могу…

– Ой, Витус, не доведет это тебя до добра…
– Сам знаю. В конце концов я во всем и окажусь виноватым. Такая уж у меня позиция: на меня все свалить легко. Однако по-другому жить не собираюсь. Я правильно поступаю, вот.
– Может, и правильно, – подумав, кивнул Будкин, – вот только, Витус, странно у тебя получается. Поступаешь ты правильно, а выходит – дрянь.
– Судьба, – мрачно хмыкнул Служкин.

– Что-то, Виктор Сергеевич, вы со всеми своими друзьями расстались, – наконец осторожно заметила Маша.
– Ну да, – подумав, согласился Служкин и закрыл альбом. – Видишь ли, Маша… По-моему, нужно меняться, чтобы стать человеком, и нужно быть неизменным, чтобы оставаться им. Я вот каким был тогда, в университете, таким и остался сейчас… А друзья… Друзья переменились – вместе со временем, вместе с обстоятельствами… Одни бизнесом занялись, другие – спились. Кое-кто в столицу подался, а некоторые – даже за океан. А я после университета домой поехал. В Пермь, в глухую провинцию, на самый край географии. Ведь все мы что-то ищем, и все что-то находим.
– А вы нашли здесь, что искали?
– Видишь ли, Маша, в чем парадокс… Находишь только тогда, когда не знаешь, чего ищешь. А понимаешь, что нашел, чаще всего только тогда, когда уже потерял.

–Ты же сам мне советовал завести любовника, чтобы не мучиться.
– Я же и виноват, – мыкнул Служкин. – Когда я тебе советовал, Сашенька, дорогая, извини за откровенность, я имел в виду себя.

– Я не могу тебе изложить факты, – начал устало пояснять он, – потому что ты их неверно истолкуешь. Я тебе даю сразу истолкование – верное, потому что со стороны виднее. Но тебе его не надо. Тебе нужны факты. Замкнутый круг, Сашенька. Ты в своей душе как в комнате без окон и дверей. Поэтому и любовь твоя какая-то бессильная. Ты очнись. Свет не сходится клином ни на чем.

– Я человека ищу, всю жизнь ищу – человека в другом человеке, в себе, в человечестве, вообще человека!… Так что же мне, Будкин, делать? Я из-за них даже сам человеком стать не могу – вот сижу тут пьяный, а обещал Татке книжку почитать!… Ну что делать-то? Доброта их не пробивает, ум не пробивает, шутки не пробивают, даже наказание – и то не пробивает!… Ну чем их пробить, Будкин?…
– Чем черепа пробивают, – хехекал Будкин.

– И вот с детства у меня к рекам такое отношение, какое, наверное, раньше бывало к иконам. В природе, мне кажется, всюду разлито чувство, но только в реках содержится мысль…

– Я не знала, что вы и серьезные стихи пишете.
– Я не пишу, Машенька. Я сочиняю. Изредка.
– Почему же не пишете? – удивилась Маша.
– Ну-у… – Служкин замялся. – Мне кажется, писать – это грех. Писательство – греховное занятие. Доверишь листу – не донесешь Христу. Поэтому какой бы великой ни была литература, она всегда только учила, но никогда не воспитывала. В отличие от жизни.

– Честным хорошо быть только потому, что верят, когда врешь.

– Черта тут поймешь, Ветка. – Служкин закурил. – Вроде и люблю ее, а к ней не тянет. Тянет к другой девице, училке из моей школы, а жить все равно хотел бы с Надей. И живу с Надей, а ближе тебя нет никого… Никакой точки опоры в жизни, болтаюсь туда-сюда… Окиян окаян, где же остров Буян?

– Я тебе Будкина не подсовываю…
– А у меня с ним ничего и нету! – закричала Надя. – Я с ним не сплю, в гости к нему не таскаюсь, не целуюсь, на свиданья не бегаю!… И вообще, это не твое дело, понял?!
– Ну и зря, что нету! – не выдержав, вспылил и Служкин. – Зря! Жалей, что не бегала, не целовалась, не трахалась! Святой из тебя все равно не получится, потому что ты людей не любишь, а вся твоя порядочность только от ненависти ко мне! Одного-единственного Будкина сумела полюбить, да и того в жертву своей ненависти принесла! А Будкин сам к тебе не прибежит, потому что дурак – тоже не в свою душу глядит, а в чужие рты! А у меня все то, от чего ты отказалась, было – слышишь, Надя, было! И это лучшее, что у меня было с тех пор, как я переехал на этот проклятый диванчик!

– Эх, Витус, – протянул Будкин. – Утратил ты дух романтики. А вот так выйти бы из нашего затона, и дальше – Кама, Волга, Каспий, а потом Турция, Босфор, Афины, Трапезунд, Мальта, Гибралтар, потом – Атлантика, Америка, Мексика… – Будкин, зажмурившись, сладострастно прошептал: – Индийский океан…
Служкин согнулся, подбрасывая в костер палку.
– Нету этого ничего, – сказал он, глядя в огонь. – Как географ заявляю тебе со всем авторитетом. Все это выдумки большевиков. А на самом деле Земля плоская и очень маленькая. И всем ее хватает. А мы живем в ее центре.

– Отпусти меня с ним, а? – вдруг жалобно попросила Надя.
– Иди, – после раздумья согласился Служкин и негромко добавил: – Все равно не известно, кто кого отпускает…

– Горе как море, – сказал он. – Да случай был: мужик на соломинке переплыл.

– На моих глазах они познакомились, и по всему видно было, что после этого у него кто-то завелся, и девки мне ее описывали один к одному, а я все сообразить не могла, идиотка…
– Вы, бабы, все такие, – успокоил ее Служкин. – Как шагающие экскаваторы. За десять верст ямы роете, а под пятой лягушки спят.

– Ты думаешь, у меня все так получается, потому что я не могу по-другому?… Нет. Я просто хочу жить как святой.
– Это что ж, не трахаться ни с кем? – напрямик спросила Ветка.
– Нет, не то… – с досадой сказал Служкин.
– Так святые же не трахались.
– Дура. Не трахались монахи, а не все святые были монахами. Я и имею в виду такого святого. Так сказать, современного, в миру… Я для себя так определяю святость: это когда ты никому не являешься залогом счастья и когда тебе никто не является залогом счастья, но чтобы ты любил людей и люди тебя любили тоже. Совершенная любовь, понимаешь? Совершенная любовь изгоняет страх. Библия.

– Она мне давно нравилась, но я как-то не определял своего отношения к ней. А недавно она вдруг попросилась со мной в поход – ну, я и понял. Это только в кино: увидел – и любовь до гроба. А на самом деле все незаметно происходит. По порядку. Прозаично.

Я курю, гляжу в проносящуюся мимо ночную тьму и думаю о том, что я все же вырвался в поход. Пять дней – по меркам города немного. Но по меркам природы в этот срок входят и жизнь, и смерть, и любовь. Но по меркам судьбы эти пять дней длиннее года, который я проработал в школе. В эти пять дней ничто не будет отлучать меня от Маши, которую, может, черт, а быть может, Бог, в облике завуча первого сентября посадил за третью парту в девятом «А». Воз слепого бессилия, который я волок по улицам города от дома к школе и от школы к дому, застрянет в грязи немощеной дороги за городской заставой. Река Ледяная спасет меня. Вынесет меня, как лодку, из моей судьбы, потому что на реках законы судьбы становятся явлениями природы, а пересечь полосу ливня гораздо легче, чем пересилить отчаяние.

Мне не суметь объяснить ей то, до чего сам я добрался с содранной кожей. Я знаю, что научить ничему нельзя. Можно стать примером, и тогда те, кому надо, научатся сами, подражая. Однако подражать лично мне не советую. А можно просто поставить в такие условия, где и без пояснений будет ясно, как чего делать. Конечно, я откачаю, если кто утонет, но вот захлебываться он будет по-настоящему.
И жаль, что для отцов, для Маши я остаюсь все-таки учителем из школы. Значит, по их мнению, я должен влезть на ящик и, указывая пальцем, объяснять. Нет. Не дождетесь. Все указатели судьбы годятся только на то, чтобы сбить с дороги.

Конечно, обалдели все и от меня, и от такого похода. Всем домой хочется. Половина клянется, что больше ни в жисть из города не вылезет. Но все это – пустые обещания. Все они, и даже Демон, через месяц снова придут ко мне и начнут канючить: давайте схо-одим, Виктор Сергеич… Сейчас все хотят одного: тепла, уюта, покоя. Но отрава бродяжничества уже в крови. И никакого покоя дома они не обретут. Снова начнет тревожить вечное влечение дорог – едва просохнет одежда и отмоется грязь из-под ногтей. Я это знаю точно. Я и сам сто раз зарекался – больше ни ногой. И где я сейчас?

– Ты хороший человек, – помолчав, с трудом отвечает Маша. – И ты мне очень нравишься… Но я тебя не люблю. Вот что.
Овечкин ничего не говорит. Кажется, он даже не дышит.
– Извини, – искренне добавляет Маша. – Я не хотела сделать тебе больно. Но это правда. Не расстраивайся, пожалуйста. Бывает и хуже.
«Бывает и хуже», – согласно думаю я, сидя на нарах в старом карцере посреди брошенного лагеря.

– А вы меня и вправду любите, Виктор Сергеевич?
– Вправду, Маша. А ты меня?
– А я, наверное, без вас жить не смогу.
Я усмехаюсь, пряча лицо в капюшон штормовки. Сможешь, Маша. И я смогу без тебя. Вопрос – как? Раны-то заживают, но потери не восстанавливаются.

Теперь Маша уже никогда не будет моею. Теперь моя радость уж точно позади. Но я спокоен, потому что выбора мне никто не навязывал – ни люди, ни судьба, ни сама Маша. И пускай скоро Маша, ничего не поняв, отвернется от меня и уйдет в свою свежую, дивную и прекрасную жизнь. Что ж, у нее – первая любовь, которая никогда не бывает последней. А я Машу все равно уже не потеряю. Потерять можно только то, что имеешь. Что имеем – не храним… А я Машу не взял. И Маша останется со мною, как свет Полярной звезды, луч которой будет светить Земле еще долго-долго, даже если звезда погаснет.

Я думал, что я устроил этот поход из своей любви к Маше. А оказалось, что я устроил его просто из любви. И может, именно любви я и хотел научить отцов – хотя я ничему не хотел учить. Любви к земле, потому что легко любить курорт, а дикое половодье, майские снегопады и речные буреломы любить трудно. Любви к людям, потому что легко любить литературу, а тех, кого ты встречаешь на обоих берегах реки, любить трудно. Любви к человеку, потому что легко любить херувима, а Географа, бивня, лавину, любить трудно.

Но если в душе моей сейчас такой великий покой, значит, я все-таки был прав… А кто меня поймет? Кто оценит эту правду? Никто. Разве что время… Будущее. Только вот у него ничего не вызнаешь.

– Умение терять – самая необходимая штука в нашей жизни.

Посвящён КБ

Блин, короче

Уже полпервого ночи;

В экран смотреть уже нет мочи,

Но сдать работы надо срочно.

А я не сплю уже три ночи,

И мысли в голове непрочны.

Но этот вечер будет точно.

И в памяти засел он прочно,

Как финский нож – он острый очень,

И режет памяти листы.

Листы воспоминаний разных,

Но не забуду я тот вечер:

Твои, мои глаза – и те мосты,

И взор орлов тех безучастных,

Что охраняли наши встречи,

И твои руки, мои плечи.

А звёзды в небе бесконечны,

Но яркий свет их обесцвечен,

И свет луны – он будет вечен,

Как профиль твой в её свеченье

Я помнить буду до свершенья.

Держать всё в тайне: наши встречи,

И твои руки, мои плечи.

Твои глаза и те мосты.

И не узнают это точно:

Ни тот, кто вечно озабочен,

Ни та, кто знать всё хочет срочно,

Ни ты, о ком был стих настрочен.

Я больше не приеду в этот город.

Я потеряла связь с ним навсегда.

Мне надоел твой непрактичный холод,

С которым ты терпел меня тогда.

Да, именно терпел.

Другого я не подберу глагола.

Я буду помнить, как ты не хотел,

Чтоб я тебя меняла на другого.

Как ты держал меня и не давал мне воли,

Как ты перекрывал мне кислород.

Но не стерпеть мне больше этой боли.

Прощай, и всё же перейду я этот брод.

Прощай, уйду я от тебя на север.

Смогу найти «своих» людей,

Чтобы найти четырёхлистный клевер

И стать сильней.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *